Как постановка «The Appeal» использует судебный процесс 1936 года, чтобы бросить вызов современной поляризации
Что произойдет, если поставить Шекспира перед судом, чтобы найти выход из современного кризиса? Вдохновленная событием 1936 года, когда художники-беженцы устроили имитацию судебного процесса над пьесой «Венецианский купец», интерактивная пьеса режиссера Орли Ноа Рабинян «The Appeal» превращает зрителей в активное жюри, чьи голоса определяют финал спектакля. В эпоху, когда доминируют «эхо-камеры» и жесткое принятие чьей-то стороны, эта уникальная постановка отстаивает «радикальное слушание» и внутренний конфликт, приглашая нас войти в безопасное пространство для сложных разговоров и обменять наши удобные уверенности на столь необходимые вопросительные знаки.
© neimënster | Rui Henriques
Не могли бы вы кратко представиться и рассказать о своем творческом пути?
Меня зовут Орли Ноа Рабинян. Я театральный режиссёр, писательница и диктор. Я родилась в Израиле в семье персидских эмигрантов, а позже сама стала мигранткой. Жизнь между разными местами и языками — это то, что мне хорошо знакомо изнутри. Меня интересуют границы между культурами: что там происходит, что теряется, а что, к удивлению, сохраняется. Свою творческую деятельность я называю «Post Home Theatre».
Как возникла идея создания «The Appeal»?
Все началось во время пандемии с желания, чтобы театры, как только они вновь откроются, вернулись к постановке политических спектаклей, обращенных к реальности. Во время карантина я вновь обратилась к материалам о литературном процессе, который в 1936 году потряс Тель-Авив в ответ на общественные протесты против первой постановки на иврите пьесы Шекспира «Венецианский купец». Меня поразило это событие и его связь с современностью.
Какие параллели вы обнаружили между этим историческим моментом и современностью?
Протест 1936 года резко контрастировал с тем, что я наблюдала вокруг себя: театральные деятели, устраивавшие демонстрации на улицах, встречали полное безразличие, в то время как само общение между людьми объявлялось опасным. И тем не менее, 90 лет назад в этом же городе царила совершенно противоположная атмосфера: сообщество было настолько увлечено связью между сценой и реальностью, что его члены собирались в одном помещении, чтобы обсуждать вопросы, не дававшие им спать по ночам. «The Appeal» — это попытка вновь соприкоснуться с той атмосферой.
Этот проект основан на вымышленном судебном процессе, связанном с историческим событием — не могли бы вы рассказать об этом контексте подробнее?
В те времена театр «Хабима» в Тель-Авиве, поставивший спектакль «Венецианский купец», представлял собой труппу из эмигрантов, действовавшую в период британского мандата. Они регулярно приглашали к сотрудничеству зарубежных режиссёров. Одним из таких режиссеров был немецкий политический режиссер Леопольд Йесснер, бывший интендант Берлинского государственного театра, который бежал от нацистов и стал беженцем. Йесснер специально хотел поставить «Пьесу о Шейлоке», как ее тогда называли в Тель-Авиве, опираясь на собственный жизненный опыт. Однако это произошло всего через несколько месяцев после принятия Нюрнбергских законов, и в момент объявления о постановке разразился протест.
Реакция театра «Хабима» была необычной: они пригласили протестующих, творческую группу и настоящих юристов для проведения условного судебного процесса. Они поставили себя под суд, позволив обсудить следующий вопрос: действительно ли это то, что должен ставить еврейский театр? Но они также обвинили Шекспира в том, что он создал такого персонажа, как Шейлок — да, они привлекли Шекспира к суду, живя при британском правлении! Это была форма ненасильственного сопротивления. И, наконец, они обвинили режиссера Йесснера в его интерпретации.
Как этот суд отражается в вашей пьесе?
В моей пьесе использованы цитаты из газетных статей, освещавших протест, а также оригинальные тексты из протоколов судебного разбирательства, в том числе защитительная речь Йесснера. В ущерб себе Йесснер встал на защиту всех троих обвиняемых, причем сделал это на немецком языке, будучи единственным в зале, кто не владел ивритом. Режиссер-беженец, представленный в той ситуации как Иной, как Шейлок, но на этот раз среди своих. Многослойность этого образа не выходила у меня из головы. Его речь стала дверью, через которую я вошла в работу, и я поместила её в самое сердце своего спектакля.
Почему вы выбрали формат публичных дебатов в качестве театральной формы?
У любой дискуссии есть свои правила, и самое главное из них — умение выслушать оппонента. К сожалению, в современном мире, где дискуссии превратились в попытки уничтожить собеседника, мы, похоже, утратили эту способность. Я же стремлюсь к противоположному: к радикальному слушанию. Звучит просто, но на самом деле это не так.
Один из приёмов, к которому я часто прибегаю, — это то, что я называю «разделением своего голоса»: распределение моего внутреннего конфликта между несколькими исполнителями на сцене. То, что я выношу на сцену, — это публичное отражение моего личного внутреннего диалога. Все эти голоса сосуществуют во мне: Израиль и Иран, Европа и Ближний Восток, ощущение дома и изгнания одновременно. Вместо того чтобы разрешать эти противоречия, я научилась принимать их. Именно это стало движущей силой моего творчества.
Какую роль играет аудитория?
Центральную. Они не просто свидетели — они участники и те, кто принимает решения в нашем воображаемом суде. И они удивляют нас каждый раз. Именно их голоса определяют, как изменится ход событий от спектакля к спектаклю. Нас часто поражает, как разные зрители делают совершенно разные выборы и создают совершенно иное представление.
Как вы адаптируете спектакль к разным условиям или составу актеров?
Дискуссии всегда берут начало в тех самых вопросах, которые были подняты в 1936 году, но их ход меняется в зависимости от конкретных людей, присутствующих в зале. Я переписываю отдельные части пьесы для каждого нового состава актеров и каждого нового места. В ходе этой работы я беседую с актерами и провожу групповые дискуссии, чтобы дать возможность проявиться разногласиям. Театр — одно из последних мест, где еще могут происходить конфликты и вестись сложные разговоры.
Заметили ли вы какие-нибудь особенно яркие реакции?
Многие зрители отмечают, что были убеждены в одном, но, выслушав другую точку зрения, открыли для себя новый способ мышления. Один из зрителей здесь, в Люксембурге, сказал мне, что сделать выбор между двумя сторонами было очень сложно. Для меня именно в этой сложности и заключается суть. В том, чтобы бросить вызов тупиковой логике принятия чьей-то стороны. Можем ли мы принять две правды? Мне не интересно, чтобы люди уходили с «правильным ответом». Мне важно, чтобы они ушли, будучи чуть менее уверенными в своём видении. В эту эпоху восклицательных знаков я стремлюсь к необходимым вопросительным знакам.
Что для вас значит постановка в театре «Ноймюнстер»?
С самого начала я представляла себе «The Appeal» как международную платформу для диалога — проект, с которым я хотела бы путешествовать после премьеры в Тель-Авиве, чтобы познакомить с ним как можно больше сообществ. Люксембург показался мне идеальным местом для начала этого путешествия благодаря множеству культур, которые он естественным образом объединяет, а Ноймюнстер стал тем редким местом, которое сделало все это возможным. Одним из многих Ноймюнстера стало то, что моя постановка совпала с пребыванием здесь иранских художников. Сидеть вместе, переключаясь между английским и фарси — родным языком моих родителей и дедушек с бабушками, — делясь историями и моментами настоящего, — это то, чем я глубоко дорожу. Ноймюнстер — настоящий дом для обмена. Голоса всех художников, которых я там встретила, особенно местных люксембургских художников, с которыми Ноймюнстер дал мне возможность сотрудничать, сформировали следующую фазу спектакля «The Appeal».
Каковы следующие шаги по адаптации «The Appeal»?
Я с самого начала понимала, что адаптация «The Appeal» к европейскому контексту займет время: эта вещь настолько глубоко укоренена в конкретной местной истории, что её перенос на новую почву требовал терпения. Серия творческих лабораторий в рамках резиденции в neimënster позволила мне каждый раз концентрироваться на разных частях проекта. «The Appeal» всё еще находится в работе, но я очень надеюсь, что следующим этапом станет её полноценная постановка.
Считаете ли вы, что театр действительно может стать площадкой для диалога в период напряженности?
Да. Именно об этом я и прошу. О настоящих человеческих встречах. В центре всего этого — за всей историей, структурой дискуссии и голосованием — стоит один человек: Леопольд Йесснер. Почти забытый человек, лишенный гражданства, вынужденный бежать, стоящий на сцене и пытающийся добиться признания, чтобы его воспринимали как человека. Мои современные Йесснеры и Шейлоки на сцене отражают его и всех тех, кому до сих пор приходится отстаивать свою человечность и право на принадлежность. В конечном счете, именно об этом и идет речь в спектакле. Не о 1936 году. А о здесь и сейчас.